23:20 

Большой серый волк

natatka90
Можем ли мы называть свою землю нашей? Ведь у каждого места есть свой хозяин, и я говорю отнюдь не о людях и по большей части не о таких, как я. Домовые, водяные, кикиморы, бесплотные духи и давно забытые боги населяют каждый уголок, в котором мне посчастливилось быть гостем.

Старый лесун умер, не вынес вырубки, погубившей прекрасные корабельные сосны, чьи стволы на закате будто пламя озаряло, и так уж вышло что некому было унаследовать клочок леса до песков и до старого скрученного боярышника по другую его сторону.

Он стал моими охотничьими угодьями, жаль только, я плохо ухаживал за ними. Мало охранял. Люди пришли с пилами и убрали поваленные деревья и сухостой, дававшие жизнь птицам и насекомым, грибам и молодой поросли, прореживая подлесок и прокладывая тропинки и велосипедные дорожки. Они думали, что помогают лесу и облагораживают чащу. Стоит ли винить их за это?

Я присел на свой боярышник, как на скамью. Мощный – почти вдвое толще моего бедра – ствол протянулся вдоль земли. Когда-то молодое дерево выворотило из земли, оно потеряло семь крупных ветвей, но не волю к жизни.

С тех пор, как началась наша с деревом дружба, я начал немного понимать его, заботиться по мере сил. Вчера я заметил в нем дупло, забитое каким-то мусором и прелыми листьями. Пришлось хорошенько там все вычистить, надеюсь, ему стало полегче. Сегодня древесина подсохла и я рискнул обработать полость дезинфицирующим составом. Как я узнал, это необходимо для установки пломбы. Выждав немного, я на всякий случай прикрыл рану на стволе куском рубероида и полиэтиленовой пленкой, чтобы убедиться: пока меня не будет рядом, туда не попадет ни вода, ни мусор.

Я сбросил куртку и стянул футболку через голову и поежился – ветер был сырой, зябкий. По оному стащив кроссовки я спохватился и разрязал шнурки, чтобы потом удобнее было влезть в них. Одежда отправилась в мой рюкзак и я, воровато озираясь, запихал туда же штаны. В пышной кроне защитную ткань было почти невозможно заметить, если не знать, где именно искать сумку.

«Бдительный страж», – я похлопал по шероховатой коре, уже чувствуя, как накатывает первая волна превращения.

Говорят, оборотень должен надеть косматую шкуру, чтобы стать зверем, или удариться оземь. Я и правда ударился, как всегда не устояв на ногах, становящихся лапами. Застонал, завыл, хрипло и жутко: так что собаки на мили окрест трусливо поджали хвосты. Их не проведешь, псы знают, кто здесь хозяин, а кто рискует стать его добычей. Я скор на расправу.

Разные люди приходят в мои владения, и всех их лес встречает одинаково. Я не лесун, чтобы обрушить на головы пришельцев сухие ветви, подставить под ноги корни и изодрать сучьями их одежду. Зато у меня есть клыки, способные вмиг порвать глотку или переломить хребет. Такое уже случалось с теми, кто приносил с собой отраву, чтобы извести бродячих собак – мою свору. Люди, что предали и бросили их, не заслужили их верности. Теперь они под моей защитой.

Псы не виноваты, им нужно чем-то кормиться. Временами этим чем-то становится человеческая плоть.

Я встряхнулся. Ветер пригладил вздыбленную шкуру, он пах надвигающимся дождем, прелью и понемногу боярышником и рябиной. Свежее и тихое утро на границе лета и осени, прекрасное время, чтобы пройтись по своим владениям и проверить, все ли в порядке. Небо, по которому еще недавно были раскиданы пригоршни сияющих бриллиантов, нахмурилось, не успев окончательно посветлеть.

Я потянулся и зевнул по всю пасть, по-звериному отчетливо понимая: дождя не миновать. Самое время вернуться в сухое и уютное логово. Я согласился с серым братом, пожалуй, хватит и небольшого обхода границ. Пока город, подступивший уже вплотную к деревьям, не проснулся, я мог не таиться. Волчье тело прекрасно подходит для размеренного бега, будто стелется над землей, с некоторой брезгливостью перескакивая людские тропы.

Громыхнуло! Зло и явственно, как выстрел из крупного калибра. Я припал к земле, прижал уши и тут же фыркнул: мне ли бояться грозы? Дождю нет дела: волк я или человек, он одинаково гадостно барабанит по макушке. Ливень не тратил времени на прелюдии, а сразу же стал стеной, быстро превращая мою шерсть в подобие вздыбленных игл.

Я встряхнулся и потрусил под деревья, чтобы укрыться под еще по-летнему густыми кронами. Даже здесь уже шуршали по земле крупные капли, быстро прибивая к земле все запахи. Но даже так я уловил струну свежей сдобы, ванили и корицы, а еще аромат молочно-нежной девичьей кожи. И если первое скорее отталкивало зверя, то последнее напротив – возбуждало.

Я немного изменил направление, следуя прорезающей мой лес тропе, но не выходя на нее. Пришлось нарочно сдерживать шаг, ждать, пока лес подернется сизой дождевой дымкой, которая сделает меня почти невидимым средь бела дня, неуловимой тенью, скользящей среди капель, скрадывающих звук сторожких шагов.

Все стихло, перестали цвиркать кузнечики на опушке, попрятались белки, умолкли неугомонные пичуги. В этой тиши я мог отчетливо слышать собственное дыхание, а еще уловить чужие мелкие шажки и плеск воды под детскими ботиночками.

Ароматы тянулись за девочкой прихотливыми извивами. Широкая лента сдобы, сочащаяся из-под льняной салфетки довлела над прочими. Маленькие пальчики, наполовину прикрытые рукавом красной курточки с капюшоном, слегка задевали живую изгородь, высаженную людьми вдоль дорожки. Она не обрывала бирючину. Впрочем, даже если бы обрывала – это растение легко восстанавливалось после самой грубой стрижки.

Я обтерся боком о кустарник – был бы в самый раз в период линьки, если бы она у меня случалась, конечно. Но этот запах, от ее запаха пасть наполнилась слюной. Я шел по нему точно привязанный, предвкушая нежную, доступную, восхитительно вкусную добычу.

Обычно я сдерживаю свои охотничьи порывы, но сейчас… сейчас определенно особый случай. Дождь скоро смоет кровь, а останки пускай растащат собаки. Конечно, безутешные родители долго будут искать свое пропавшее чадо, но рано или поздно шумиха уляжется, и большой серый волк снова сможет безраздельно властвовать в своих охотничьих угодьях.


@темы: психология, зарисовки на столе

URL
Комментарии
2016-08-03 в 19:30 

Я вышла из подъезда и закурила, никого особенно не боясь. Было утро, серое, как вечер – не по времени, а из-за пасмурного неба, свинцово-серых туч и надвигающегося ливня.
Бабка-консьержка вынырнула из своей каморки, посмотрела на меня и неодобрительно покачала головой.
— Такая маленькая, а уже куришь!
— А я не маленькая! Седьмой класс уже…
— И уроки прогуливаешь!
— И что?
Бабка хотела ещё что-то мне сказать, но не успела.
— А ну, отвянь от неё!
Мамаша. Наконец-то!
— Чего лезешь, швабра старая?
— А ты чего ругаешься?
— Отскочи! И быстро! Я сказала!
Бабка предпочла не встревать. Улизнула в подъезд, под прикрытие стен. И правильно! Тот, кто свяжется с мамашей, не проживёт и дня, и то – это мягко сказано. Взгляд у мамаши убийственный.
Я, хоть и была тогда маленькой, хорошо помню её адекватной – сильной, красивой, смеющейся… Сейчас же – трясущиеся руки, дикие, на выкате, глаза, злобный дребезжащий смех.
Многие обходят её стороной, многие жалеют. Но я-то знаю, что моя мамаша – лучший человек в этом не самом лучшем из миров.
— Привет! Принесла?
— Привет! Да, вот, смотри.
Она протягивает мне корзинку. Я заглядываю – всё на месте.
— Пирожки, маслице. Чистая салфетка.
— Бабушка знает?
— Конечно.
Я отбрасываю окурок в сторону, он летит, описывая дугу, и падает прямо в урну. Бабка-консьержка прилипла носом к оконному стеклу, пытаясь увидеть, не намусорила ли я. Как хорошо, что моя бабушка не такая!
— Я пошла?
— Накинь капюшон, а то дождь собирается.
— Накину.
Только я знала, сколько заботы и нежности в этих простых словах! Мы не обнялись, вообще не притронулись друг к другу, но я чувствовала мамашу, ту, другую, из другой жизни…
— Пошла.
Я накинула капюшон на голову, поправила свой любимый красный плащик и спустилась с крыльца школы под мелкий дождь. Я не оглядывалась – знала, что мамаши уже и след простыл. Врождённые умения, на уровне инстинктов, остались, а всё остальное… исчезло, как ни бывало.
Дождь припустил сильнее, превращаясь в ливень. Я упрямо шла вперёд, туда, куда не ходят порядочные девочки. Да и мальчики тоже. Я шла в лес.

Лес… Целая Вселенная на Земле. Свои обитатели, свои традиции, обычаи и обряды. И всё бы ничего, не подвернись им моя мамаша для подобного обряда.
Я зло фыркнула, поправила плащ. Не зря, ох, не зря он у меня красного цвета – на нём не видно крови, а дождь смоет все следы. Мне бы только найти того, кто ответит. А я найду!
Мокрый лес был тёмным и неприветливым. Холодные мокрые ёлки кололись жёсткими иглами. Пахло мхом и пряными горькими травами.

И мне тоже было горько…
Я помню, как старый мэр склонил всех в пользу того, чтобы вырубить сосняк. Помню, как отец пришёл домой с чёрным лицом. Помню, как он напивался, тихо и мрачно, всякий раз, когда люди делали в лесу что-то своё, не задумываясь о последствиях для них же самих.
И, когда мэра нашли на поляне под старым боярышником, с вырванной глоткой, никому особо, и уж явно не мне, не было его жаль. И я даже не против, если не равнять всех! Не чесать под одну гребёнку!
Но, когда пропал мой друг по детским играм, Пауль Браун, все призадумались. От него осталась только школьная сумка… а потом… Потом были Бетти, Кристин, Томас… Потом дядя Питер, вырезавший красивые свистульки. Тётушка Пэтти, выпекавшая самые вкусные в округе пироги с ягодами…
В лес перестали ходить. Перестали пускать туда детей. Но на этом всё не кончилось. Лес сам пришёл в город. Поросшие мхом стены домов, колючий кустарник у дорог, царапающий и рвущий одежду, пересыхающие колодцы.
Но и с этим можно было справиться – жить, растить урожаи и детей, замолить грехи, в конце концов. Можно было… если бы не смерть отца.
Лесничий – вся жизнь в лесу. И смерть. Следы когтей на груди и прокушенное горло. Мать тогда и сошла с ума – потеряла не только мужа, но и не родившегося ещё ребёнка.
И началась война. В ней не будет победителей. В ней проиграют все. И Лес, и Город задыхались в этой войне.
И было объявлено Перемирие. Лес стал заповедником без права посещения человеком. Город зажил, как прежде.
И только для нашей семьи ничего не изменилось.

Я шла по лесу, едва прикасаясь рукой к живой изгороди. Лигуструм – бирючина обыкновенная, говорил отец. Мелкие жёсткие листья и чёрные глянцевые ягоды.

Ну, где же ты? Я знаю, ты здесь. Ты уже почуял меня. А я чувствую тебя. Выходи.
Вкусно пахнут пирожки, им под стать и маслице в горшочке, спрятанное под ажурной льняной салфеткой. Но всего предпочтительнее – молодая плоть. Сама пришла…
Удар ножа в сердце. Ты даже не поймёшь сразу, что с тобой – а лапы подкашиваются, взгляд мутнеет… Спи! Спи вечным сном, Оборотень! И, если твои лесные боги позволят, то передай привет моему отцу, пусть ему будет тепло от моей любви.

Потом полиция, наручники, вопросы…
А мне так хочется курить, и математика ещё не сделана…


2016-08-03 в 22:29 

natatka90
Ветер принес запах других людей. Ну, конечно же – как я мог забыть о полицейском патруле? Они как раз проходят здесь каждое утро. Мне бы повернуть назад: люди в форме напряжены, не ходят поодиночке и все время настороже, стоит девочке пискнуть – начнется стрельба.

Участившиеся в лесу несчастные случаи вынудили представителей властей и правоохранителей вмешаться, но простые работяги не горели желанием столкнуться нос к носу с большим серым волком. Они ни при каких обстоятельствах не сходили с дорожки, будто одного шага по траве или лесной подстилке было достаточно, чтобы накликать на себя беду.

Они выдумали для себя суеверие, которое придает им храбрости в непростые времена, но в глубине души знают: смерть настигнет их где угодно, даже в их собственных домах, если так будет угодно хозяину Леса.

Сказками обо мне люди пугают не только своих детей, но и друг друга. Они всегда боятся того, чего не в силах объяснить… посадить в клетку или подстрелить, а потом препарировать. Но те, кто называют себя учеными, быстро поняли, что я не птица, за повадками которой не трудно наблюдать при помощи бинокля. Я – ночной кошмар, и они должны знать об этом.

Полицейские еще далеко, мне хватит времени, чтобы выполнить свою прихоть. Я заберу жизнь этого невинного агнца, ее кровь и воля к жизни насытит меня, а ее жертва послужит другим примером. Пусть дрожат от страха и шепотом передают друг другу вести о чудовищной расправе.

Не колеблясь более ни секунды, я заступил дорогу маленькой девочке. Она застыла. Серая тень, вспоровшая ливень, ощерилась клыками. прищуренные глаза хищника сверкнули сталью, а из пасти вырвался парок, подтверждая, что опасность реальна, а не нарисована разыгравшимся воображением.

Так смотрит на свою добычу смерть, нагоняя цепенящий ужас, от которого немеют руки и отнимаются ноги. Девочка вся сжалась под моим взглядом, как перепуганная мышка под кошачьей лапой, а я все ждал, что она закричит, но услышал лишь срывающийся вздох, которому суждено было стать последним.

Она показалась мне легче пуха, маленькое тельце рухнуло на дорожку от толчка моих лап, но челюсти клацнули вхолостую. Я моргнул, с трудом втягивая ноздрями воздух. Отчего так давит в груди?

Я отшатнулся и на подгибающихся лапах ввалился в бирючину. Ее неподатливые ветки впились в шкуру и захрустели, но все-таки пропустили меня, когда я наполовину скакнул, наполовину упал на подстилку из бурой прошлогодней листвы. Взгляд мой помутился, я поплыл в буро-зеленом мареве, скорее угадывая, что еще ступаю по своей земле. Кто унаследует ее после меня? Кто станет заботиться о нем и о старом боярышнике?

Что-то капнуло. Еще, потом снова, кропя землю и листья. Сердце в моей груди трудно выталкивало наружу кровавые сгустки. Остро запахло кровью и я едва не упал – кровь была моей, не девчонки. Но зверь держался, он знал: во что бы то ни стало надо стерпеть, дотянуть до логова, а уж там как придется.

Шорох… Кто-то сошел с тропы, бирючина расступилась уже охотней, пропуская маленькое тельце. Я зарычал на нее: она хотела оставить меня здесь, на виду у всех, чтобы люди увидели, как вороны выклевывают глаза чудовищу, столько лет державшему их в страхе.

Шаг, еще один через силу и грубый толчок вбок. Лапы подломились, и я упал, снизу вверх глядя на девочку, сжимающую, в пальцах окровавленный нож. Я заскулил от боли и обиды: не так я хотел уйти, как же не вовремя все получилось. Крови становилось все больше, но она впитывалась в прелую листву, как в губку.

Отчаянным усилием я вскинулся, клацнул зубами, предостерегая: не подпущу, пока жив, пока сердце кое-как трепыхается в груди, а легкие наполняются воздухом. Не дам добить. Зверь подавился вздохом, он умирал, а человек внутри мало что соображал от боли.

Я долго собирался с силами, в груди давило и клокотало, а я к тому же завалился на левый раненый бок. То ли это слезы, то ли дождь заливал глаза, пришлось сморгнуть и приподнять морду к хмурому небу, едва проглядывающему сквозь полог набрякших ветвей.

Вожак завыл, стараясь успеть пока в жилах еще плещется хищная кровь. Протяжный переливчатый вой мягко погасил все прочие звуки, даже дождь уважительно притих, вслушиваясь в клятву: как в жизни так и в смерти остаться частичкой этого леса, его заступником. Навсегда.

Пусть меня больше не будет, но молва о страшном сером волке еще не скоро позабудется. Не скоро поблекнут ночные кошмары, и кто-то сможет без опаски войти под сень деревьев, и уж тем более отважится гулять по моим владениям после захода солнца.

Вибрирующий вой стих, но не оборвался, послышались возгласы мужчин, но мне было уже все равно. Стук шагов, треск веток, голоса, выстрел, падение чего-то небольшого и металлического, потом треск пластика – дешевая замена наручникам и такая же не идеальная.

Я знал, что мои глаза открыты, но уже ничего не видят, но почему-то продолжал прислушиваться, удерживать тоненькую зыбкую связь с этим миром. А потом была болезненная судорога – волк умер.

URL
2016-08-10 в 23:26 

natatka90
Утихший дождь и людской шум, растянутая вокруг полосатая лента и толпы зевак, шум и мигание вспышек – все это прошло мимо меня. Я не слышал, как все стихло, едва только люди почувствовали прохладное дыхание ранних сумерек, еще зыбких, рассеивающихся, стоит только выйти из-под полога ветвей, но тем не менее, возвещающих о скором наступлении ночи.

Не всем сегодня суждено было покинуть лес. Поверженный хозяин остался в своих владениях – никто так и не посмел нарушить его покой: ни люди, ни даже птицы, не подававшие голосов, хотя небо давно очистилось. На него медленно и величаво взошла луна, чей бледный лик, как и много веков до этого, притягивает взгляды таких, каким был я, лишая покоя, бередя душу, властвуя над той второй ее половиной, что днем прячется глубоко внутри, дремлет, выжидает…

Холодный бледный луч посеребрил шерсть вожака, как в последний раз, и он встрепенулся, вскинулся, захрипел, насильно наполняя мертвые легкие воздухом. Я бился в мучительной агонии, пока мое тело переживало долгую невыносимую трансформацию, я давился воздухом, вспоминая, как это бывает – дышать. Из полузакрывшейся раны в груди, прорвав спекшуюся корку, тягуче сочилась вязкая кровь.

Я снова жил, но жизнь эта была похуже смерти, в смерти есть покой и забвение. Лес решил иначе, он снова выбрал меня, мне же оставалось только смиренно принять свою судьбу. Пусть в корчах, коченея на промокшей земле, ничего не видя и не слыша собственных криков, но я понемногу рождался заново.

Я дал слово. Пусть слабый как котенок, пусть нагой и замерзший, пусть даже потерявший половину своей души, я нашел в себе силы вновь подняться. Сколько я здесь провалялся? Часы? Ноги тряслись, а босые ступни ранили сброшенные деревьями ветки, но я старался не обращать внимания. У меня были обязательства поважнее каких-то ссадин.

Глаза человека слишком слабы, но и они замечают белый лоскуток у живой изгороди. Корзинка опрокинулась и большая часть ее содержимого просыпалась на землю и набрякла, но то, что осталось внутри.

– Ах ты, волчья сыть, – пробормотал я, безбоязненно откусывая кусок пирожка. – Небось не сама готовила, мелкая дрянь.

Нет, я не собирался мстить, хоть и запомнил накрепко девичью фигурку, детское еще личико, упрямую линию губ и холодные глаза убийцы. Может и она не собиралась искать новой встречи. Лес мудрее и старше, он сам решит, повстречаются ли вновь двое охотников на звериной тропе и когда это случится.

Должности лесничего недолго осталось быть вакантной. В отличие от прошлых соискателей, я не боюсь ни бродячих собак, ни темноты и скрывающихся в ней чудовищ. Пусть теперь я обычный человек, мне же будет лучше держаться подальше от сородичей.

– Не чаял тебя снова увидеть, старый друг, – проговорил я, ласково касаясь коры боярышника непослушными заледеневшими пальцами, прежде чем запустить руку в его крону и достать припрятанный там рюкзак. – Потерпи еще немного, скоро я тебя вылечу.

URL
   

Дикие травы

главная